У тебя всегда было прекрасное чувство времени. Или может быть кто-то там наверху за тобой присматривал. Как говорится, самое главное -- это во-время смотаться, и ты это сделал в самый подходящий момент.

На следующий день после того как ты улетел, менты оцепили все аэропорты и вокзалы, и спецподразделения из военкоматов начали устраивать облавы у ребят на квартирах. Они врывались к ним поздно ночью, где-то к 4-5 утра, с собаками и автоматами, прямо как в военных фильмах, и вытаскивали их за шкирку, сразу а автобус. Кто мог, дал им пару сотен баксов, как всегда, и отделался на несколько месяцев. Остальные набросили что смогли на сонную голову, и уехали прямо посреди ночи. 

Я решил не ждать, пока меня придут тащить ночью из постели, и сам пошел в военкомат, с паспортом и призывной повесткой в руке. Провожать себя я запретил, просто попрощался со всеми за день, и ушел один, рано утром.

В военкомате нас "приняли", гоняя нас из одной комнаты в другую, без штанов, с какими-то бумажками в руках, пока доктора притворялись, что проводили последний медосмотр. Потом мы оделись, и вышли на площадку. Ребята бодрились, курили, рассказывали похабные шуточки и буянили.

Тут на площадку медленно выехал желтый автобус, хрустя по гравелю и оставляя за собой хвост черного дыма. Нас построили сзади, вдоль серого забора, рядом с воротами. На ребятах еще была нормальная одежда -- рубашки, брюки, а у одного даже спортивная куртка "Адидас."

Майору это совсем не понравилось, особенно куртка. У него на лице было выражение какой-то общей, неопределенной злости; казалось что он был зол не на кого-то конкретно, а зол вообще, на весь мир, на человечество, или может быть -- на противника.  

Его глаза быстро бегали по лицам призывников, ни на ком не останавливаясь, с этакой презрительной ухмылкой, как-будто он говорил про себя: "Вот вы какие важные, вы наверное думаете, что что-то из себя представляете, да? Ну ничего, подождите еще немного ..."

Когда оркестр перестал играть, и начались речи, микрофон сразу заглох, так что церемонию пришлось сократить. На середину площадки вышел начальник призывного участка, седой полковник с несколькими медалями на груди, и старой, советской звездой на бляхе, под небольшим животиком.

Позади него, с ладонью приложенной к фуражке с красными полосками, стоял майор, а слева от него, тщательно равняя свои высокие каблуки на его ботинки, -- пожилая женщина с букетом цветов. Может это была медсестра, готовая принять первое тело, а может она символизировала собой Родину. Непонятно было только, кто ей дал это цветы и что она собиралась с ними делать -- не могла же она дать их полковнику, это бы было неудобно, а на нас на всех цветов бы не хватило.

После речей опять заиграл оркестр и нас начали грузить в автобус. Кто был умнее, тот заранее оставил дома часы, деньги, и другие ценные вещи, а остальные, кто успел, просунули их через забор родным и близким, стоящим снаружи. Провожающие толкались и отступали перед открывающимися воротами. Кто-то пытался что-то крикнуть одному из ребят, и какая-то высокая девушка с косой держала в руке записку с адресом. Одна из бродячих собак с улицы начала лаять и бежать рядом с медленно движущимся автобусом.

Когда автобус свернул на дорогу, через окна, залитые грязью, пробились оранжевые лучи утреннего солнца. Бритые головы ребят тихо болтались в задних рядах, их руки держались за поручни.

Окна и верхние люки были намертво закрыты. Становилось жарко, и в автобусе начало пахнуть человеческими телами и табаком. Один парень, с очками и в белой рубашке, попробовал открыть заднее окно, но ничего не вышло. Тогда он ухватился обеими руками за верхний люк, и долго пытался вытолкнуть его наружу, но опять без успеха.

Вдруг чья-то рука упала ему на плечо. Он вздрогнул от неожиданности и повернулся, прямо в лицо майора, искаженное от ярости.

-Отставить!

-Так жарко же, товариш майор!

-Отставить!!!, - заорал майор, схватив его спереди, за рубашку, и отшвырнув его в сторону, к стене, со всей силой.

Призывник ударился головой об окно, и шлепнулся на свое место, держась рукой за висок и быстро моргая.

Майор неподвижно стоял на месте, сверля новобранца налитыми кровью глазами, с раздувающимися ноздрями, как охотничая собака. Он ждал еще одной возможности доказать свою значимость и закрепить победу. Под конец, он громко вздохнул, медленно произнес ругательство, и вернулся на свое место впереди.

Ребята сбились в кучку на задних рядах. Их глаза смотрели вниз, на пол, избегая друг друга. Призывник остался сидеть где сидел, растирая рукой голову, и стараясь смотреть наружу, на солнце и телефонные столбы, проносящиеся за окном. Его рука потянулась в карман, за последним куском жвачки, и он осторожно положил ее в рот, пряча лицо заа сиденьем впереди.

Начиналась наша новая жизнь.

Коля